Адаптация
ТЕОФИЛ
Сумской проезд, двадцать третий час. Теофил сидел за столом в комнате Максима, перед экраном ноутбука. Свет от монитора делал его лицо плоским, лишенным объема, превращал кожу в бледную маску. Глаза болели — он смотрел в экран уже шестой час подряд, не вставая, не отрываясь. На столе рядом с ноутбуком стояла чашка с недопитым чаем — остывшим, с пленкой на поверхности. Еще — блокнот, исписанный его почерком, карандаш со сточенным грифелем. Окно было приоткрыто — Максим говорил, что нужно проветривать, иначе воздух становится мертвым. С улицы тянуло холодом, доносился глухой гул МКАД — постоянный, монотонный, как дыхание спящего великана.
На экране — незаконченный пост. Текст был написан, вычеркнут, переписан снова. Курсор мигал в конце абзаца, ждал решения.
Теофил читал то, что написал час назад. Про совесть. Про то, как она не дает спать, когда предаешь себя. Про то, как современный человек научился ее усыплять — не убивать, усыплять, и это страшнее, потому что убитое можно оплакать, а усыпленное просто исчезает, незаметно, день за днем, пока не поймешь, что его больше нет.
Правда. Все правда. Каждое слово выстрадано, прожито, выплакано за семьсот лет — его лет, не этого мира, но боль одна, она не меняется от эпохи к эпохе.
Он перечитал еще раз. Слишком остро. Слишком прямо. Перед глазами всплыла схема Стаса — тот лист бумаги, сложенный вчетверо, который Максим показал ему три дня назад. Узлы, связи, цифры риска. Красные линии, ведущие к имени Гийом. Черные линии, идущие выше, к имени Воланд. И под каждым узлом — пометка: «Здесь ты уязвим».
Услышал голос Максима, тихий, усталый, из разговора позавчера: «Нам нужно время. Стас почти собрал карту. Еще неделя, может две. Ты должен держаться. Писать так, чтобы они не нашли зацепки».
Теофил посмотрел на абзац. Выделил его мышкой — текст стал синим. Нажал Delete. Исчез. Просто так. Одно движение пальца — и того, что было, больше нет.
В XIII веке, чтобы стереть слово с пергамента, нужно было скоблить ножом, терпеливо, долго, и след все равно оставался — бумага становилась тоньше, шершавой, память уничтожения въедалась в материю. Здесь — ничего. Чистота. Как будто и не было.
Он начал писать заново. Медленно, подбирая слова, как камни для кладки стены: каждый должен лежать ровно, держать вес, не выпирать.
«Совесть — это внутренний компас. Иногда он сбивается. Иногда мы не слышим его сигнал. Но он все равно там, внутри, и в тихие минуты мы чувствуем его присутствие. Это хорошо. Это значит, что мы еще живы».
Посмотрел на новый вариант. Почувствовал, как что-то внутри скрутилось узлом, тупая боль под ребрами, знакомая — такая же была в камере инквизиции, когда брат Гийом приходил по ночам и говорил: «Подпиши отречение. Скажи, что ошибался. Никто не узнает. Бог простит малую ложь ради жизни».
Это правда, но правда мягкая, округленная, безопасная. Правда без укола. Правда, которая не ранит и не лечит — просто лежит на поверхности, как вата, приятная и бесполезная.
Он нажал «Опубликовать». Закрыл глаза. Услышал тихий звук уведомления — пост ушел в сеть, в ту невидимую паутину, которая опутывает мир.
Откинулся на спинку стула. Стул заскрипел — старый, советский, из той мебели, что переживает поколения. Максим говорил, что его бабушка купила этот стул в семидесятых. Сколько людей на нем сидели? Сколько решений принимали? Сколько текстов писали?
Комментарии начали падать почти сразу. Он открыл их через минуту, боясь и зная, что увидит.
«Хорошо, но как-то пресно?»
«Путник, ты изменился. Раньше было больше огня».
«Не понял, о чем вообще. Размыто как-то».
«Что случилось? Где твоя прежняя сила?»
Теофил читал и чувствовал, как внутри что-то сжимается все туже — появилась тупая боль под ребрами, как от удара. Они правы. Он действительно изменился. Стал слабее. Безопаснее. Продался ли он? Нет, не продался. Просто научился прятаться.
И это, оказалось больнее, чем гореть.
Потому что костер — это выбор, сделанный один раз. А это — выбор, который делаешь каждый день, каждый час, каждый раз, когда садишься писать. Медленное предательство себя по частям, по капле, по слову.
Он закрыл ноутбук. Экран погас, комната погрузилась в полутьму — свет шел только из коридора, желтый, тусклый. Встал. Колени затекли — он сидел слишком долго. Прошел на кухню, держась за стену — в квартире было темно, он не хотел включать свет, не хотел видеть мир ярким и отчетливым.
Сел за стол в темноте. За окном — двор панельной девятиэтажки, такой же, как тысячи других в этом городе. Детская площадка с облупленными качелями, мусорные баки, припаркованные машины, стоящие так близко друг к другу, что между ними не пройти. Фонарь у подъезда мигал — то гас, то загорался снова, как будто не мог решить, стоит ли ему светить. Где-то далеко лаяла собака, протяжно и тоскливо. Кто-то крикнул из окна — пьяный голос, ругань, потом тишина. Город не спал никогда, даже ночью он дышал, шумел, жил своей темной жизнью.
Теофил сидел и смотрел в окно. Думал о том, что в его время ночь была настоящей — черной, беззвучной, пугающей. Здесь ночь оранжевая от фонарей, шумная от машин, она не дает забыться, не дает отдохнуть. Здесь даже тьма куплена и продана, разделена на зоны, подсвечена, приручена.
— Опять не спишь?
Он вздрогнул. Обернулся. В дверях стояла Лена — в домашних штанах и старой футболке Максима, растянутой на плечах. Волосы собраны в небрежный хвост, на лице — следы подушки. Она щурилась на свет из коридора, держалась за косяк.
— Не могу, — сказал Теофил.
Лена прошла на кухню, села напротив. Достала из шкафчика две чашки — они звякнули тихо, керамика о керамику. Налила воды из чайника — он еще был теплый с вечера, Максим кипятил перед сном. Поставила чашку перед Теофилом, вторую взяла себе. Села. Обхватила чашку обеими руками, грела пальцы.
— Каждый раз, когда пишу, — сказал Теофил тихо, — чувствую, что предаю.
— Кого предаешь?
— Тех, кто меня читает. Тех, кто верит, что я скажу правду без оглядки. — Он обхватил чашку ладонями, не пил, просто держал. Вода внутри еще была горячей, обжигала кожу, но он не отпускал. Боль помогала сосредоточиться. — Я говорю им безопасную правду. Вежливую. Как… как притчу для детей, где все страшное спрятано между строк. Где дракон превращается в ящерицу, а меч — игрушечный.
Лена молчала. Смотрела на него. Глаза у нее были серые, усталые. Она работала сегодня до позднего вечера — сидела за компьютером, рисовала что-то для очередного заказчика, который хотел «что-то яркое и вирусное». Вернулась измученной, сказала только «привет» и ушла спать. А теперь сидит здесь, в три часа ночи, потому что услышала, как он ходит по кухне.
— Ты не предаешь, — сказала она наконец. — Ты выживаешь.
— Какая разница?
— Огромная. — Она подняла на него глаза. — Предательство — это когда переходишь на их сторону. Когда начинаешь говорить их словами, думать их мыслями. А ты просто учишься драться по-другому. Учишься бить так, чтобы они не увидели удар заранее.
Теофил покачал головой:
— Я не умею драться. В моем мире драка — это когда ты стоишь перед судом и говоришь: «Вот во что я верю. Делайте со мной что хотите». А здесь… здесь нужно уклоняться, прятаться, врать не словами, а недоговоренностью. Я не умею так.
— Тогда научись. — Лена допила воду, поставила чашку на стол. — Научись говорить правду так, чтобы они не смогли ее использовать против тебя. Это не ложь. Это защита.
Теофил посмотрел на нее долго. Потом кивнул — не согласие, просто принятие слов, признание, что она, может быть, права, или, может быть, нет, но спорить сейчас нет сил.
Они сидели в тишине. За окном прошумела машина — медленно, как будто водитель искал нужный дом. Включился свет в окне напротив — кто-то тоже не спал, может, тоже сидел на кухне и думал о своем. Город жил своей ночной жизнью, равнодушной к их разговорам, к их боли, к их выборам. Он был слишком большим, чтобы заметить двух людей, сидящих в темноте на четвертом этаже панельной девятиэтажки в Чертаново.
— Лена, — сказал Теофил наконец. Голос у него был хриплым, сухим. — А если я стану настолько безопасным, что перестану быть собой? Если люди будут читать меня и говорить: «Хороший автор, приятно почитать, но так, для настроения — ничего по-настоящему»? Если я превращусь в того, кто развлекает, а не ранит?
Она не ответила сразу. Смотрела на свою чашку — пустую, на дне оставалось несколько капель. Потом подняла глаза:
— Тогда мы все это делали зря. И Максим зря создал игру. И я зря рисовала твой стиль. И Стас зря рискует, помогая нам. И ты зря согласился говорить.
Встала. Подошла к нему. Коснулась его плеча — легко, почти незаметно, но он почувствовал тепло ее ладони через ткань рубашки.
— Но ты еще не там, — сказала она тихо. — Пока держишься. Я вижу. Люди видят. Может, ты пишешь мягче, но ты еще не сломался. Еще не начал лгать по-настоящему.
Ушла. Теофил услышал, как она прошла по коридору, как скрипнула дверь спальни, как легла в постель рядом с Максимом. Потом тишина.
Он остался один на кухне. Смотрел в окно до рассвета. Видел, как гаснут окна в соседних домах, как редеет поток машин на дороге, как небо на востоке начинает светлеть — не сразу, постепенно, серое вместо черного, потом синее, потом бледно-розовое. Рассвет в Москве не похож на рассвет в его мире. Там солнце вставало резко, ярко, как приговор. Здесь оно просачивалось сквозь смог и пыль, неуверенное, стыдливое.
Когда за окном стало совсем светло, Теофил встал. Прошел в комнату. Открыл ноутбук. Посмотрел на статистику последнего поста.
Три тысячи просмотров. Сто двадцать комментариев. Из них восемьдесят — вежливые, дежурные. Двадцать — разочарованные. Остальные — боты, он уже научился их узнавать.
Закрыл статистику. Открыл чистый документ. Начал писать следующий пост.
Конец второй недели. Теофил опубликовал текст о свободе — философский, многослойный, без острых углов. Писал его три дня, каждый вечер садился за ноутбук и вычеркивал фразы, которые казались слишком прямыми. Заменял слово «рабство» на «зависимость». Слово «ложь» на «недопонимание». Слово «трусость» на «осторожность».
К концу третьего дня текст был готов. Красивый, правильный, безопасный. Как круглый камень, отшлифованный морем, — приятный на ощупь, но бесполезный для строительства.
Он опубликовал его в десять вечера. Лег спать. Утром проверил статистику.
Охваты начали падать на третий день. Вовлеченность ушла вниз еще раньше. Комментарии стали короче — не по две страницы благодарностей и признаний, а «спасибо», «интересно», смайлики.
Люди уходили. Медленно, по одному, по десять, по сотне в день. График подписчиков на экране показывал красную линию, идущую вниз, плавно и неотвратимо.
К концу недели — минус двенадцать тысяч.
Теофил сидел перед экраном в комнате Максима. За окном шел снег — первый в этом году, мокрый, тяжелый, сразу таял на асфальте. Небо было серым, низким, давящим. В комнате пахло чаем и чем-то еще — может, пылью, может, старыми книгами, может, просто застоявшимся воздухом.
— Это работает, — сказал Максим тихо.
Он стоял в дверях, держал в руке чашку кофе. Волосы растрепаны, футболка мятая — он только встал, еще не до конца проснулся. Смотрел на экран через плечо Теофила.
— Ты становишься менее заметным. Менее опасным. Алгоритмы перестают тебя продвигать. Это значит, что Гийом не находит зацепок.
Теофил не повернулся. Продолжал смотреть на экран, где красная линия графикаползла вниз.
— Я становлюсь пустым, — сказал он.
Максим ничего не ответил. Только вздохнул — коротко, устало. Ушел на кухню. Теофил услышал, как он наливает себе еще кофе, как звякнула ложка о чашку, как заскрипел стул.
Остался один перед экраном, где цифры продолжали падать, медленно и неотвратимо, как песок сквозь пальцы. Как жизнь. Как время. Как все, что невозможно удержать.
Вечер того же дня. Теофил писал новый пост — о надежде. Максим сидел рядом, читал через плечо, иногда качал головой.
— Убери вот это, — сказал он, показывая на абзац. — Слишком прямо. Скажут, что критикуешь власть.
Теофил вычеркнул.
— И вот это тоже. Про то, что люди боятся правды. Это можно интерпретировать как обвинение.
Теофил вычеркнул.
К концу часа от поста осталась половина. Мягкая, обтекаемая, правильная. Теофил прочитал вслух:
— «Надежда — это не ожидание чуда. Это готовность действовать, даже когда не знаешь, к чему это приведет».
Максим кивнул:
— Хорошо. Публикуй.
Теофил нажал кнопку. Пост ушел в сеть. Он закрыл ноутбук. Встал. Подошел к окну. За стеклом темнело — зимний вечер наступал рано, в четыре часа уже как ночь. Снег прекратился, но небо осталось серым, плотным.
— Максим, — сказал он, не оборачиваясь. — Сколько еще?
— Стас сказал — неделя. Может, две.
— А потом?
— Потом он найдет способ нас вывести из игры. Или остановить Гийома. Я не знаю точно. Но он сказал, что почти готов.
Теофил кивнул. Продолжал смотреть в окно. Внизу, во дворе, дети лепили снеговика — он уже начал таять, оседать, терять форму. Один мальчик пытался укрепить его палками, но снег не держался.
— Я боюсь, — сказал Теофил тихо, — что к тому времени, когда Стас будет готов, меня уже не будет. Не физически. Внутри. Что я настолько научусь прятаться, что забуду, как говорить правду.
Максим подошел к нему. Встал рядом. Тоже посмотрел в окно.
— Тогда мы тебе напомним, — сказал он просто.
Они стояли молча, двое у окна, и смотрели, как внизу дети бросили снеговика и побежали к качелям.
ГИЙОМ
Офис «Контекст Консалтинг», седьмой этаж здания на Садовом кольце. Утренняя планерка, девять часов ровно. В зале заседаний собралась команда — восемь человек, все молодые, все в деловой одежде, все с ноутбуками перед собой. Пахло кофе из автомата в коридоре — горьким, искусственным. За окном — Садовое кольцо, бесконечный поток машин, серое небо, голые деревья в скверике напротив.
Гийом стоял у экрана проектора, показывал графики. На нем был темно-синий костюм, белая рубашка, галстук — он всегда одевался так, как будто шел на встречу с клиентом, даже на внутренние планерки. Выправка прямая, руки за спиной, голос ровный. В XIII веке он точно так же стоял перед советом инквизиторов, докладывал о еретиках. Тело меняется, методы меняются, но суть остается.
— Объект теряет аудиторию, — сказал он. — Но не так, как должен.
На экране — две диаграммы. Одна красная, другая синяя. Красная — стандартная модель падения влияния под давлением: резкий спад в первые дни, всплеск отчаяния (когда жертва пытается вернуть аудиторию любой ценой, пишет все более резко и агрессивно), потом обрыв — молчание, уход, поражение. Синяя — реальная динамика «Путника»: плавное, почти линейное снижение, без всплесков, без надрывов.
— Обычно, когда давим, человек либо уходит в защиту и радикализуется, либо ломается и замолкает. — Гийом увеличил график, показал указкой на синюю линию. — Он делает третье. Адаптируется. Пишет слабее, но не прекращает. Регулярность сохраняется. Стиль меняется, но не разваливается.
Сотрудник слева, молодой парень лет двадцати пяти в очках и свитере под пиджаком, поднял руку:
— Может, он просто выгорел? Устал от давления, решил писать спокойнее?
Гийом покачал головой:
— Нет. Выгорание выглядит иначе. Там хаос — пропуски публикаций, эмоциональные срывы в текстах, агрессия на подписчиков, обвинения всех вокруг. Здесь — дисциплина. Посты выходят по расписанию: понедельник, среда, пятница, ровно в девять вечера. Ни одного пропуска за две недели. Это не выгорание. Это контроль.
Девушка справа, аналитик по данным, лет тридцати, короткая стрижка, строгая блузка:
— Может, консультанта нанял? Кого-то из кризисных PR?
Гийом остановился. Посмотрел на нее.
— Возможно. — Он сел на край стола, скрестил руки на груди. — Но кто может нанять? Максим? У него нет денег. Он живет в Чертаново, в панельной девятиэтажке, работает удаленно на копейки — делает мелкие проекты для стартапов. Квартира съемная, машины нет, кредитов нет. На счету, по нашим данным, шестьдесят две тысячи рублей. Это не тот человек, который может нанять профессионала. Кто бы стал ему помогать бесплатно?
Тишина. Никто не знал ответа. За окном проехала машина скорой помощи, сирена завыла и затихла вдали.
— Продолжайте мониторить, — сказал Гийом. — Ищите связи Максима и Лены. Новые контакты в соцсетях. Изменения в поведении. Телефонные звонки, встречи, переписки. Любые аномалии. Если у них появился помощник — мы его найдем.
Кивки. Люди записывали в блокноты, стучали по клавишам ноутбуков.
— Все свободны.
Команда начала расходиться. Гийом остался один в зале заседаний. Выключил проектор. Подошел к окну. Сейчас, в середине дня, на Садовом было особенно шумно — грузовики, автобусы, легковушки, все это ползло в три ряда, сигналило, дымело. Москва жила своей жизнью, равнодушная к тому, что здесь, на седьмом этаже, решаются чьи-то судьбы.
Гийом смотрел на поток машин и думал. Кто-то помогает Теофилу. Кто-то умный. Кто-то, кто знает, как работает система. Кто-то невидимый.
Он вернулся к столу. Взял свой планшет. Пошел в свой кабинет — небольшая комната в конце коридора, окно на ту же сторону, стол из темного дерева, два монитора, книжная полка. На полке — учебники по PR, книги по психологии влияния, несколько томов по истории пропаганды.
Сел. Открыл досье на Максима Беляева. Читал внимательно, делал пометки стилусом на экране.
Программист-одиночка, тридцать два года. Родился и вырос в Чертаново, район Северное. Родители — отец инженер, мать учительница, оба умерли пять лет назад, автокатастрофа на Новорижском шоссе. Квартиру продал, денег хватило на год. Закончил МГТУ, факультет информатики, диплом с отличием. Работал в трех стартапах, все закрылись в течение года — недофинансирование, внутренние конфликты, рынок не принял продукт. Последние три года — фриланс, удаленка, мелкие проекты для мелких заказчиков. Создал игру «Костры истины» — инди-проект, три года разработки, выпустил сам, без издателя. Неожиданный успех — сто тысяч скачиваний за первый месяц. Отказался от предложения о выкупе от издательства «Горизонт Медиа» — пять миллионов личных, тридцать миллионов на разработку продолжения.
Никаких серьезных знакомств. Никаких подозрительных контактов. Переписки в мессенджерах — обычные, рабочие, иногда с Леной, иногда с заказчиками. Звонки — редкие, в основном Лена. Соцсети — почти не ведет, последний пост год назад.
Чисто.
Гийом открыл второе досье. Елена Соколова, тридцать лет. Дизайнер, фрилансер. Родилась в Москве, район Марьино. Родители живы, отец работает в метро, мать — медсестра в поликлинике. Закончила Строгановку, факультет графического дизайна. Работала в двух рекламных агентствах, ушла из обоих — «выгорание, не могу больше рисовать фальшивку». Последние два года — фриланс. Знала Максима еще с институтских времен, потом делала дизайн для его игры. Съехались год назад. Живут в съемной двушке в Чертаново, платят двадцать пять тысяч в месяц.
Никаких связей с консультантами, пиарщиками, аналитиками. Переписки — рабочие, с заказчиками, с подругами. Соцсети ведет, но без фанатизма — Инстаграм, в основном работы, иногда фото Максима, еще реже — они вместе.
Тоже чисто.
Гийом откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. За окном гудел город — тот же монотонный шум, который не прекращается никогда. Иногда он думал, что Москва — это один большой организм, который дышит выхлопными газами и питается нервами людей.
Что-то не так. Человек не может так адаптироваться сам. Особенно человек из XIII века, для которого интернет — это демоническая паутина, компьютер — черная магия, а соцсети — ловушка дьявола.
Кто-то ему помогает. Кто-то умный. Профессиональный. Невидимый.
Гийом открыл глаза. Посмотрел на экран, где светились досье Максима и Лены.
— Кто ты? — сказал он вслух, тихо. — И почему я тебя не вижу?
Никто не ответил. Только за окном прогудела машина, и кто-то в коридоре громко засмеялся.
Ночь. Квартира в Хамовниках, улица Усачева, дом семнадцать, квартира сорок два, четвертый этаж. Гийом сидел за столом у окна — массивный письменный стол, еще сталинских времен, темное дерево, потертое, но крепкое. Такие столы делали на века. Перед ним — ноутбук, рядом — стопка распечатанных постов «Путника» за последний месяц, карандаш, блокнот.
За окном — темная улица, редкие фонари, пустые тротуары. Хамовники ночью тихие — не то что Садовое кольцо, где грохот не прекращается. Здесь старая Москва, дореволюционные дома, сталинские высотки, дорогие иномарки у подъездов. Тихо, чисто, безопасно. Гийому нравилось здесь. Напоминало монастырь — то же ощущение порядка, контроля, правильности.
Он читал посты методично, один за другим, карандашом подчеркивал ключевые фразы. Искал паттерн, систему, след чужой руки.
Первая неделя после их встречи в кафе: посты резкие, прямые, без оглядки. «Современный человек боится свободы, потому что свобода требует ответственности. А ответственность — это страшно. Поэтому мы выбираем клетку и называем ее безопасностью». Верхний слой — искренность, нижний слой — провокация. Чистая модель фанатика, который не умеет молчать.
Вторая неделя: посты начали меняться. Появилась осторожность. Фразы стали длиннее, метафоры — многозначнее. «Свобода — это не отсутствие границ. Это умение выбирать свои границы сознательно». Верхний слой остался искренним, но нижний слой исчез. Вместо него — многослойность. Текст можно читать по-разному, и каждое прочтение — безопасно.
Третья неделя: полная трансформация. Тексты философские, мягкие, почти академические. «Надежда — это не ожидание чуда. Это готовность действовать, даже когда не знаешь, к чему это приведет». Никаких острых углов. Никаких зацепок. Охваты падают, но система не находит повода для атаки.
Гийом отложил карандаш. Посмотрел в окно. Напротив, в доме через дорогу, на пятом этаже горел свет — кто-то тоже не спал. Может, работал, может, просто не мог уснуть. Москва полна людей, которые не спят по ночам — одни работают, другие страдают, третьи просто боятся темноты.
— Ты научился прятаться, — сказал Гийом тихо, словно Теофил мог его услышать через весь город. — Кто тебя учит?
Он встал. Прошелся по комнате. Квартира была небольшой — прихожая, комната, кухня, ванная. Мебель простая, но добротная — стол, кровать, шкаф, все темное, тяжелое, старое. Воланд дал ему эту квартиру готовой, с документами, с регистрацией, с историей. «Жил здесь десять лет, работал, платил налоги, никаких проблем». Идеальная легенда.
Гийом остановился у книжной полки. На ней стояли учебники по маркетингу — «Психология влияния» Чалдини, «Манипуляция сознанием» Кара-Мурзы, «Пропаганда» Бернейса. Еще — книги по истории, несколько средневековых трактатов, которые он нашел в букинистическом магазине на Тверской. «О ересях» Бернара Ги. «Молот ведьм». «Об управлении подданными» Макиавелли.
Он взял «О ересях». Полистал. Знакомые слова, знакомые мысли. Его мир. Его время. Его язык.
«Еретик опасен не тем, что говорит ложь. Он опасен тем, что говорит правду, которая разрушает порядок. Поэтому его нужно не переубеждать, а изолировать».
Гийом закрыл книгу. Поставил на место. Вернулся к столу. Сел. Открыл ноутбук. Посмотрел на досье Теофила еще раз.
А Теофил здесь, в XXI веке, выживает. Учится. Адаптируется. Кто-то научил его молчать правильно — не полностью, а частично. Кто-то показал ему, как говорить так, чтобы система не находила зацепок.
Кто?
Гийом набрал в поиске: «Максим Беляев связи контакты». Система выдала то же, что и раньше: заказчики, Лена, редкие звонки. Ничего.
Набрал: «Елена Соколова связи контакты». Подруги, коллеги, родители. Ничего.
Он сидел перед экраном и думал. Может, он ошибается? Может, Теофил действительно сам научился? Может, страх — достаточный учитель?
Нет. Страх ломает или радикализирует. Не обучает.
Гийом закрыл ноутбук. Встал. Подошел к окну. Положил ладонь на холодное стекло. За ним — темная Москва, миллионы окон, миллионы жизней, миллионы секретов.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Ты прячешься. Но я найду, кто тебе помогает. И уничтожу вас обоих.
Постоял еще минуту. Потом вернулся к столу. Открыл блокнот. Начал составлять новый план.